Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

волосы

Свято место.

Посмотрела сейчас почту, а там - предложение, от которого я просто, драгоценные, подпрыгнула на стуле.

Звучит примерно так. Батюшка храма св. Татьяны, что при МГУ, просит выступить там при храме с 30 мин. концертом.

Наверное, это новый батюшка.

И наверное, он не помнит или вовсе не знает о том, что до 1994 года здание храма св.Татьяны на Никитской, тогда ул. Герцена, д.1, принадлежало Студенческому театру МГУ.
Нашему Театру.

Это был чудесный, удобный, отлично приспособленный для театральных нужд дом - с прекрасной глубокой сценой, залом на 700, что ли, мест, с небольшими репетиционными классами внизу. Этот зал запомнил молодыми Ию Савину и Аллу Демидову, Марка Захарова и Ролана Быкова - который потом, в 94-м, тот день, когда решалась судьба здания, стоял на этой сцене на коленях и умолял пощадить театр. Наша университетская жизнь - музыкальной студии театра под руководством Васильева-Иващенко, группы "Несчастный случай" и ещё толпы народу, прошедшего в те годы через театр - тоже вся была связана с этими стенами и с этой сценой. В этих классах шли занятия сценречью, вокалом и этюдами, ставились спектакли, мы репетировали там свои песни. В нашем кабаре, на которое ходила вся Москва, выступали тогда Пригов и Гандлевский, Друк и Иртеньев - да весь клуб "Поэзия". У нас проходили театральные фестивали, мы принимали у себя университетские театры из Европы. Это было абсолютно чудесное, вибрирующее пространство, наполненное жизнью.

И я до сих пор не понимаю и никогда уже, видимо, не пойму, за каким бесом тогда потребовалось ломать кресла, срывать занавесы, курочить колосники именно в этом Доме, производить немыслимый, в общем, объём работы по уничтожению живого, популярного, любимого в Москве театра, - когда в ста метрах от него, на задворках журфака, стояла чудесная нарышкинская церковь. В которой тогда располагался склад фотоматериалов журфака. Приспособить ее под богослужение было бы гораздо проще и в конце концов намного, намного дешевле. Но нет. Почему-то этот вариант даже не рассматривался. Готовый к богослужениям храм, который спокойно веками стоял себе на своём месте, никого не интересовал.

Зачем-то РПЦ потребовалось именно наше здание: здание театра, перестроенного из церкви, перестроенной из театра. И до сих пор неясно, в чем была причина этого упорного, пристального и вполне себе плотоядного интереса.

Восстановление исторической справедливости? Но до того, как Университет выкупил это здание под церковь, в нем располагался театральный флигель усадьбы Пашковых. ТЕАТРАЛЬНЫЙ ФЛИГЕЛЬ усадьбы 18-го века. Понимаете? Этот дом - место рождения первого в Москве казенного театра! Херасков, Сумароков пьесы для него писали. Фонвизин в нем актером начинал. Мочалов в нем дебютировал, Щепкин в нем играл!! Это колыбель всей российской театральной традиции!
А до 1806 года на этом месте был конный манеж. А до этого - аптекарский флигель! Не было там никакой церкви. Так о какой исторической справедливости вообще идет речь?

Такое ощущение, что тогда, в 1994м, РПЦ, в своей конторской ипостаси, впервые решила снова показать общественности, что с ее желаниями, ее волей пора считаться - и за ценой, как говорится, не постояла.

Я никогда, никогда не забуду тот день, когда на ул.Герцена, 1 заколачивали сцену. Перед этим довольно долго шла позиционная борьба, такой бесконечный митинг-хэппенинг. С одной стороны мы, студенты МГУ, забаррикадировавшиеся в театре, - мы выносили в вестибюль аппаратуру и играли и пели прямо там; с другой стороны - православные в компании товарищей из черной сотни. Это прям незабываемое зрелище. Мне неизвестно, просили ли православные черносотенцев не поддерживать их в этой борьбе. Факт есть факт: тогда они стояли против нас вместе. И это было очень неприятно. Для меня это вообще был некий переломный момент: до того я воспринимала церковь как свой духовный дом - а тогда пришлось понять, увидеть, что помимо вот этой, до сих пор для меня драгоценной, составляющей церкви - в ней есть ещё что-то от конторы. Конторы, которая решает вполне себе земные вопросы - и решает их очень эффективно, всеми доступными ей средствами. Важный был опыт.

Когда пришло решение о том, что по высочайшему повелению театр все-таки будет закрыт, и закрыт навсегда, и не просто закрыт навсегда, а разрушен - мы испытали ощущение полного абсурда. И отчаяния. И бессилия. И ярости.

Мы тогда ещё не знали, конечно, что сохранить сложные музыкальные спектакли, репетируя в подвале без театрального света и звука - а театр просто-напросто отправили в подвал в ГЗ, и сцену нам потом давали раз в год по обещанию - мы не сможем, это просто невозможно технически. Не знали, что театр уйдёт фактически в катакомбы, что он так и не оправится от этого удара, так никогда и не станет прежним.

Но ощущение, что по какой-то дикой несправедливости закончился огромный кусок очень счастливой жизни, накрыло всех. Театр был в расцвете. Мы ездили в Штаты и Европу, целый месяц билеты на наше кабаре были полностью распроданы в Эдинбурге на Фриндж-фестивале, где, вообще-то, дикая конкуренция; мы были любимы дома. Я только-только начала восстанавливаться после своего полугодового пребывания в больнице, мечтала о сольном спектакле. У всех у нас была куча замыслов и планов.
И вот все рушилось, рушилось прямо на глазах.
И я помню стук молотков, когда наши мальчики принесли огромные грубые деревянные щиты и заколотили сцену. Ни Быков, ни Захаров, ни Розовский не смогли спасти свой театр. Все, все плакали. Совершенно могильное, кладбищенское воспоминание. Меня до сих пор передергивает от него.

И вот вопрос: не хочу ли я выступить с небольшим концертом где-то при этом самом, прости господи, храме, который стоит теперь на руинах моего Театра?

Нет, спасибо. Большое, большое спасибо. Нет. Зачем вам вообще концерты при этом храме? Что это за новый тренд?

Вы же сами сделали всё для того, чтобы на этом месте больше никогда не было никаких спектаклей, чтобы у входа больше никогда не спрашивали лишний билетик, чтобы никто не собирался туда на репетиции, не читал друг другу новых стихов; чтобы не было больше в этом доме ни литературных чтений и семинаров, ни круглых столов, ни театральных фестивалей. Ни концертов.

Так отдавайте себе в этом отчёт. Наслаждайтесь тишиной.
волосы

(no subject)

Посмотрели мы вчера дивертисмент Театра Камбуровой в "Мире".
Честно скажу: впечатления СЛОЖНЫЕ.
Я видела "Капли датского короля", с которых началось представление, в родных стенах, и хочу сказать, что идея дружеского застолья с хоровым исполнением любимых песен смотрится там совершенно органично. Понятно, что на длинной и узкой сцене "Мира" технически невозможно было один в один вопроизвести эту мизансцену, ибо часть актёров оказалась бы сидящей спиной к залу, - но всё равно, идея осталась совершенно понятной, хотя и навеяла моим соседям ассоциации с "Тайной вечерей". Но это как раз один из тех подводных камней, которых все так опасались при переносе спектаклей на чужую сцену.
Дальше началась неловкость. Во всяком случае, мне было мучительно неловко смотреть на фрагменты из цыганской жизни. Кто-то писал мне из Украины об этом спектакле и о своём разочаровании... Полностью согласна. Это действительно плохо. Я даже не знаю, зачем театр решил вынести на большую сцену этот явно учебный спектакль. (Кстати, поставила его режиссёр Зоя Булзаковска. Друзья мои, внимательно читайте афиши). Мне кажется, это было ошибкой. Может быть, актёры просто не справились с морем технических трудностей и потеряли кураж?
В итоге сердце успокоилось только на том моменте, когда на сцену вышли четыре валькирии из моих любимейших "Грёз". А когда они сбросили свои чёрные шинели, остались в светлом и начали ткать голосами это чудесное мерцающее кружево, началось счастье. И градус его почти пределен на сольном номере Ирины Евдокимовой (им заканчивалось первое отделение). Потрясающая певица и актриса, в которой человеческое, земное, в какой-то момент почти уступает место неземному, такой сталкер по сопредельным измерениям, полным неведомого нам блаженства. И когда она поёт - я вижу, как, устремляя ввысь свой безупречный голос как луч, она забирается вслед за ним, всё выше, и вдруг в какой-то момент переводит свой невидящий, экстатический взгляд в зал -и манит рукой за собой, давайте за мной, вы тоже можете... Я видела это в Театре, я увидела это ещё раз вчера на чужой сцене - и уверена, что это происходит с ней каждый раз и не зависит от сцены вовсе.

И никаких, конечно, нету слов, чтобы описать мир галлюцинирующего наяву "Абсента". И не буду даже пробовать. Я хочу смотреть на это снова и снова: чтобы четыре девушки в чёрном шёлковом просыпались за своими столиками, тянулись по-кошачьи, пели русалочьими голосами, трясли белым кружевом пышных юбок - и чтобы вдруг на твоих глазах с ними происходило преображение, равное чуду преображения хризалиды в бабочку - и чтобы исчезали, улетали в сияющий свет и дым в своём развевающемся алом и пурпурном...

Отдельное слово о Камбуровой. Видно было вчера, что ей очень трудно петь.
Я не знаю, сказались ли на этом все треволнения вчерашнего безумно сложного дня - сложного для всех в театре и в первую очередь для нее, как для человека, который ставит под всем этим действом своё имя. Видно было, что это пение-преодоление.
Я помню этот голос совсем другим в том же "Балаганчике": и хрипящим, и скрипучим там, где этого требует роль - но и пронзительно взмывающим в небесные высоты, беспредельно нежным... Я не услышала вчера этой нежности. Но дело не только и не столько в голосе. Меня напугало то, что она всё чаще поёт о жутком, тёмном, и всё реже - о светлом; больше оплакивает и меньше воспевает; меня встревожило то, как подобраны были для этого вечера номера, то, как расставлены были акценты. Очень много трагедии; очень много про тоннель - и совсем чуть-чуть про свет в конце тоннеля.
Но всё равно я навсегда люблю этого уникального человека, что бы и как бы она ни делала - потому что нет другого, положившего всю жизнь к ногам ее величества музыки, проложившего дорогу для десятков других, и для меня в том числе; давшего жизнь целому театру, давшего шансы петь тем, кто поёт, ставить тем, кто ставит - и питаться всем этим тем, кто готов этим питаться. Вот.